Борис Кагарлицкий(1). «Экономический кризис»
Posted on 14. Фев, 2010 by Andrey Marudenko in Тексты Клуба
Выступление на заседании Клуба Aurora Expertum по теме «Мировой экономический кризис, как субъект политики и объект для размышлений».
Я готовлюсь сказать не то, что Маркс был неправ. Вообще сейчас не о Марксе разговор. И все-таки: кто прав и в чем. Дело не в том, что у Маркса была другая экономика в 19 веке. Как раз фундаментально с точки зрения политической экономии, с точки зрения базовых принципов и правил, на которых был построен капитализм, экономика вся та же самая. Кстати, в этом плане кризис показывает, что Маркс прав. Нам говорили Кастелс и многие другие, что все теперь будет по-другому, будет совершенно другая экономика, другое общество, другие компании, другой бизнес и т.д. Ничего подобного. Да, все правда, конечно, другая экономика, бизнес другой, общество другое, а все равно фундаментальные базовые политэкономические основы, они-то как раз остались. И они менялись не один раз, они еще при Марксе менялись, и они после Маркса менялись. И партизм, и конвейерная индустриальная экономика (опять же, это была уже не такая капиталистическая экономика, как экономика паровой машины, описанная Марксом) – все это менялось и это было уже не такое, как во времена капитала, но, тем не менее, базовые фундаментальные вещи оставались. Но проблема-то не в этом. Кризис-то описывается не категориями фундаментальной природы капитализма, кризис описывается в категориях специфических процессов, которые в рамках этой природы происходят. Потому что капитализм – это и текущее развитие, и подъемы, и спады и т.д. Речь идет именно конкретно о кризисе. И в этом смысле если мы говорим о Марксе, то нужно сразу понять, это не другая экономика, а другой процесс. Это не тот процесс простого воспроизводства, который проанализирован в «Капитале» Маркса, и не тот процесс расширенного воспроизводства, который он проанализировал в следующих томах «Капитала». Это на самом деле тот системный сбой, который в капитализме происходит регулярно и до анализа которого Маркс не добрался, он начал подбираться к этому в 3-4 томах «Капитала» и в этот момент умер. И, собственно говоря, эта проблематика достаточно хорошо в марксизме анализировалась и в около-марксистской литературе анализировалась. Маркс – это с одной стороны Роза Люксембург (марксистская дискуссия начала 20 века, которая была связана с экономическим кризисом 1900—1904 гг., кризисом, который мы сейчас незаслуженно забыли, вспоминая Великую депрессию. Кризис, который повлиял на Россию двояко. С одной стороны, он стартовая в России. Стартом кризиса было в 1900 г. окончание строительства Транссибирской железной дороги. После чего упали акции на Парижской бирже, финансировавшей эти процессы, и пошло-поехало. С другой стороны, закончился он тоже в России, потому что вроде бы пошел экономический подъем, но тут началась революция 1905 г. И, кстати говоря, не случайная вещь. На выходе из кризиса очень часто начинаются войны. Когда говорят, войны связаны с кризисами, не совсем все так просто. «Кризисные войны», если можно так обобщить – они начинаются либо в преддверии кризиса, когда кризис еще не начался. В частности, я делал для себя такую собственную статистику на базе того, что раньше делал Кондратьев, просто продлевал Кондратьевские циклы немножко дальше. И обнаружил, что есть два типа вооруженных конфликтов. Один – предкризисный, когда все начинает назревать, но в полной мере еще не осознано, что это кризис, нервозность игроков повышается, соответственно, начинаются уже другие действия. В этой категории Англо-бурская война и Российско-Грузинский конфликт показывают все в этой смычке(?). И вторая категория конфликта – это конфликты на выходе из кризиса, когда начинается пальба по итогам обустройства посткризисного мира. Собственно говоря, в этом смысле очень характерна Вторая Мировая война. А Первая Мировая война – это была война, которая в значительной мере заместила кризис, т.е. в 1914 все шло к кризису очень большому. Фактически, то, что мы называем Великой Депрессией, могло случиться в 1915—1916 гг. И тогда мы бы не говорили о великих достижениях Столыпина, которые вот-вот привели бы Россию к великому будущему, но вот все сорвалось из-за войны, а говорили бы немножко о другой реальности. Тем не менее, война кризис заместила. Слава богу, сейчас ничего подобного не случилось. Так что у нас все не так уж плохо, по крайней мере, на этом этапе. Но если говорить об этой традиции, не чисто марксистской, а скорее левой, то в первую очередь фамилия, которая вспоминается – это не Маркс, а Кондратьев. Наш соотечественник Николай Кондратьев, великий русский, российский экономист, которого, кстати говоря, сами Российские марксисты за своего не считали. Его считали народником. И не смотря на то, что Маркса, конечно, он знал блистательно, ни большевики, ни меньшевики, его к своей среде, к своим не числили. Другое дело западные марксисты, особенно в 1960-ые гг. и позднее, когда было, что называется, второе открытие Кондратьева, кондарьевских циклов, когда их начали пересчитывать, когда вбросили большое количество статистического материала, который был недоступен Кондратьеву, пересчитали его циклы и обнаружили, что он таки прав. Потому что в 1920-ые гг., когда впервые был произнесен доклад Кондратьева, очень серьезные экономисты, в том числе известные, очень резко его критиковали, в том числе, аппелируя к недостаточности статистической информации, которую Кондратьев заложил в основу своего доклада. Так вот, перерасчеты, которые были сделаны в рамках школ системного анализа, они показывали, что он был таки прав. О чем говорил Кондратьев? Чтобы его упростить до предела: в капитализме существуют длинные циклы, эти циклы двухсоставные. Первый период цикла – это подъем, второй период цикла – это спад, но это не спад как кризис. Т.е. попросту говоря, это статистические циклы. Если мы имеем цикл подъема, то в ходе этого цикла подъема, вы тоже будете иметь и кризисные моменты, скажем, экономический спад, рецессию, и периоды подъема. Но рецессии будут слабые, недолгие, неглубокие, быстро преодолеваются. Соответственно, в период понижательного движения – то же самое, но наоборот. Рецессии затяжные, мучительные, глубокие. Подъемы неглубокие, нестабильные, хотя иногда резкие в виде скачков, как при большой температуре обострение активности больного, но потом такие же резкие будут спады. И на рубежах этих больших циклов происходит то, что Кондратьев назвал реконструкцией, для нас это самое, наверное, интересное сейчас. Потому что А-фазы, Б-фазы, их уже либеральные и марксистские и консервативные и какие угодно экономисты уже вырезали (?), как могли: А-фаза – подъем, Б-фаза – снижение, когда будет следующая фаза, мы вроде бы в Б-фазе находимся. Т.е. А-фаза, Б-фаза – это все очень сильно вылизано. Но главное-то у Кондратьева не это, не само по себе упоминание этих фаз. Главное у Кондратьева – описание перелома. И дело в том, что перелом не происходит автоматически. Переход к новой А-фазе в соответствии с логикой Кондратьева и статистическими данными, которые он приводил, не случаются автоматически. Вот шли-шли-шли по Б-фазе, потом раз, точка, развилочка, знак поставили и пошли в следующую А-фазу. Ничего подобного. Это сложная реконструкция, которая, между прочим, описывается в терминах уже не Кондратьева, а Сталина – знаменитый афоризм про эпоху войн и революций. И вот этот афоризм Сталина на самом деле представляет собой не что иное, как парафраз Кондратьева, эта формулировка была выставлена(?) им в докладе Кондратьева, что на переломе фаз мы видим учащение войн и революций, с гораздо более высокой интенсивностью вот эти социально-политические … И связано это не только с самим фактом перелома, а с тем, что через этот процесс как раз и формируется новая социально-экономическая и прочая реальность. Т.е. происходит слом одной экономической модели, и только когда этот слом завершен, тогда и происходит выход из кризиса. Но не просто слом до основания, а затем выход, а когда на этом слое начинают выстраиваются какие-то новые социально-экономические отношения. Вообще очень опасная метафора, вошедшая из песни Интернационала, а потом из Советской лексики (лексика именно разрушительно-строительная), – разрушать-строить. Социальные процессы не описываются в категориях строения и разрушения в техническом плане. Наоборот, это скорее органические процессы. Они, может быть, не менее страшные и не менее восхитительные. Но метафора крайне неудачная, которая уводит нас не в то мышление, которое было бы оптимально в данном случае. Если мы говорим сейчас о том, почему лечение, которое мы сейчас имеем, сугубо консервативное. С бытовой точки зрения Сергей Маркелов, в общем-то, прав. Первое, что я буду делать, я буду применять готовую методику. Но дело в том, что готовых методик много. Когда мы говорим о том, что врач использует ту методику, которую он использовал всегда, то возникает другой вопрос, почему именно эти врачи используют именно эти методики. И дело не только в том, что раньше этим методики срабатывали, а потому что эти врачи по большому счету могут лечить только этими средствами. Т.е. иными словами, вопрос не только в том, что делается, но и кто делает. Это же относится и к экспертам. А мы говорим о крахе экспертизы. Это уже некая банальность, что слово «эксперт» стало почти ругательным. Кстати, и вот тут опять Сергей вытащил у меня заготовку. Потому что я как раз хотел привести несколько примеров того, как эксперты, которые шли против мейнстрима, оказывались не просто за пределами не только мейнстрима, а в значительной мере профессионального сообщества. Это то, что происходило почти со всеми моими ближайшими коллегами на Западе из Транснационального института. Если мы берем таких персонажей, как Уолтон Белл, как Сьюзан Джородж, как Алан Фриман, то на протяжении последних примерно 8-10 лет их практически не приглашали на научно-практические конференции. Они были практически вытеснены в такую левую маргинальную среду. Маргинальная в том плане, что среда, которую они создали для себя. При этом могли сколько угодно дискутировать между собой. Мы могли обсуждать сценарии кризиса, мы могли планировать, прогнозировать, экспериментировать. Т.е. к моменту, когда кризис разразился, у нас уже была целая литература, подробно описывающая то, что сейчас предстоит случиться. И как показывает опыт, описывает очень точно. Но по отношению к мейнстриму это был маргинальный экспертный клуб. И в этом случае очень любопытно то, что случилось со Стиглицем, потому что Стиглиц был такой патентованный мейнстримовский экономист. И в какой-то момент он начал идти против течения, он начала говорить примерно то же самое, что до него лучше, ярче, точнее, последовательнее говорили такие люди, как Белл, Фриман и т.д. И что происходит? На левом фланге первая реакция – ура, наконец-то хоть кто-то из них сказал что-то из того, что говорим мы. На правом фланге страшное возмущение – как же так, он, находясь на своем посту, мог такое говорить. Т.е. никто не обсуждает содержательную сторону, аргументацию, логику построения его суждений. Обсуждают либо то, что как хорошо, что он с нами, либо, как он мог нас подвести. Т.е. совершенно субъективная, другая тема. И потом происходит то, что и должно было произойти – Стиглица вытесняют из персонального экспертного сообщества, и он начинает уже ездить по социальным форумам, где он первоначально выступает как VIP-персонаж, потому что он статусная фигура, а потом уже проходит еще год и все говорят, что наши собственные персонажи говорят лучше на эти же темы. Они-то отработали все это, они с утра до вечера тренируются. Как пианист, который все время играет, играет, он ведь лучше играет. И Стиглиц начинает становиться уважаемым, но по большому счету никому не нужным человеком. Он Нобелевку получил до этого, когда был вполне ортодоксальным рыночником. И Нобелевка – вообще отдельная тема, потому что звучат призывы запретить, отменить Нобелевку по экономике. Люди, которые ее получили, показали очень большую разрушительную силу. Один за другим. Я, кстати, заметил, что Альфред Нобель не считал экономику наукой, премию за экономику не предлагал. Т.е. это уже самозваный Нобелевский комитет, а совсем не … не тот, который был задуман первоначально. Если возвращаться к вопросу о консервативном поведении, то проблемы именно в сложившихся институтах, в сложившихся интереса, в сложившихся элитах, которые не просто играют, как умеют, а играют, как могут и как заинтересованы. Т.е. это не тот пианист, который играет, как умеет, а тот пианист, который умеет играть именно так, потому что так ему играть лучше. И так ему играть лучше, потому что платят ему именно за эту игру (если уж говорить об экспертах). И тут мы сталкиваемся с первым и по большому счету неприятным вопросом: преодоление кризиса не сводится к подбору технических мер, потому что подбор технических мер неотделим от социальных изменений, политических изменений, персональных, кадровых изменений. В этом смысле нельзя расцепить, методика – это нейтральное, а вот люди, вот интересы. Меры, проводимые в экономике, неотделимы от социальных интересов, что мы сейчас видим во всех антикризисных мерах. Кому давать деньги, кому не давать, а давайте мы будем накачивать деньги в автопром. Что вы скажете, что здесь не присутствует интерес, что это чистая абстракция? Как говорил Гоббс (а приписывали это потом почему-то Ленину), если бы математические аксиомы затрагивали человеческий интерес, то они бы вызывали бурные дискуссии, их бы оспаривали постоянно. Тут то же самое. Поэтому затронуть тему кризиса с точки зрения эффективной новой терапии, не затронув интересов социальных интересов, не вызвав социальной борьбы, противостояния интересов элит и классов, невозможно. С другой стороны, сейчас мы находимся в состоянии некоторой ремиссии, временной стабилизации, когда, как выразился Сергей, кризис стали приглашать на чай. Т.е. всем стало как будто бы хорошо. Т.е. первый удар прошел, было, может быть, больно и неприятно, но мы более или менее адаптировались, устроились или в окопе закопались. В общем на самом деле не так все плохо. Другой вопрос, что это состояние, когда пока уже опять не страшно, оно будет продолжаться долго и оно крайне обманчиво. Причем, некоторые симптомы стабилизации, это не просто симптомы стабилизации, это скорее симптомы того, что нам предстоит углубление, усугубление кризиса. Ряд антикризисных мер я лично трактовал как меры по углублению и утяжелению кризиса. Возьмем ситуацию с ценой на нефть, формально, с точки зрения Российских интересов. Большая цена нам хорошо, много денег; низкая цена нам плохо, мало денег. В этом смысле все правильно. Много – это хорошо и наоборот. Но дело в другом. Когда мы видим, что цена на нефть растет вместе с ростом мировой экономики, с ростом производства, с ростом сбыта, с ростом потребления, мы понимаем этот рост цены, он вызван повышением спроса, все нормально. Тогда понятно, что этот рост достаточно стабилен, до какого-то времени на него можно рассчитывать. Что мы видим теперь? Мы видим, что спрос падает, производство продолжает падать, мировая экономика продолжает снижаться, а цена растет. Кстати говоря, по биржам та же самая картина. Биржи начинают отыгрывать проигранные результаты конца прошлого года. За счет чего они их отыгрывают? За счет того, что ситуация объективно изменилась? Ничего подобного. Ситуация объективно на низовом уровне технически продолжает ухудшаться, даже растущими темпами. Но при этом биржи показывают оптимизм, причем они говорят «хорошие новости». А что это за «хорошие новости»? «Хорошие новости» – это не реальный экономический процесс, а это, например, оптимистическая речь Бернанке; какой-то банк должен был обанкротиться, но он еще не обанкротился. Но дело не в том, что это краткосрочные спекулятивные действия, направленные на то, чтобы тактически очередной раз снять пенки с кризиса. Речь о том, что продолжается перераспределение средств от реальной экономики в спекулятивно-финансовый сектор. Иными словами, если цены на нефть растут в условиях падающей экономики, это не просто рост цен на нефть, это еще и удушение реальной экономики. Она и так падает, а тут еще и цены на нефть растут. Ситуация объективно становится только хуже. И эта игра на повышение является одновременно игрой против экономики и против общества. Причем, сделать с этим ничего нельзя, потому что это логика системы, потому что игрок руководствуется своими интересами, а его интересы в том, чтобы отыграть потерянное, и он будет это делать при первой же возможности. Т.е. мы видим структурное противоречие интересов. И с другой стороны мы получили 4 с лишним триллионов долларов, которые в масштабах мировой экономики закачаны на антикризисные меры. Казалось бы, замечательно. Но куда пошли эти деньги? Во-первых, эти деньги крутятся на этой самой бирже, эти самые деньги, которые идут на повышение цены на нефть при падающем производстве. С другой стороны, деньги пошли на то, чтобы расшить (?) долговые обязательства между компаниями. Т.е. формально привели в порядок книги. Дебет начал худо-бедно сходиться с кредитом за счет эти госвливаний. Хотя это ничего не меняет, потому что это деньги не заработанные, а спущенные сверху. Но дело в том, что кризис происходит снизу, а не сверху. Т.е. на низовом уровне никаких решений нет. Рядовые мелкие заемщики не стали себя лучше чувствовать от того, что банки наверху не сошлись(?). Заемщики как страдали, как и страдают. Т.е. низовые структуры находятся в том же депрессивном состоянии. Поэтому проблема не решена, а деньги крутятся там наверху.
Popularity: 16% [?]
